Санкт‑Петербург. Парк Екатерингоф. Март 1992 г.  

Санкт‑Петербург. Парк Екатерингоф. Март 1992 г.

— Это здесь! — Колька остановился. Вокруг нас шелестели под холодным ветром голые ветви кустов. Минус двадцать. Снега по колено. Вот такая хреновая весна.

— Где?

— Там, за кустами. Тут должна быть тропинка…

— А ты говорил, что здесь никто не бывает.

— Зимой — да. — Коляныч пригнулся, что‑то высматривая. — Ага! Вот она. Пошли, только тихо.

— Так никого же…

— Т‑с‑с! — Он приложил палец к губам. — Никого — это точно. А вот насчет “ничего”… Что‑то здесь точно есть…

Конечно, Колька знает, о чем говорит. Он занимался у Кутузова еще три года назад, когда я бороздил моря. Бросил через год по причинам, о которых предпочитает умалчивать. Учитель его не вспомнил, когда он пришел записываться снова и, единственный, правильно ответил на вопрос. Еще бы! Он уже знал ответ…

А это место… Коляныч говорит, что здесь они в ту пору занимались. Прямо посреди парка. А Учитель выбрал место неслучайно. По словам моего друга, здесь живет Дух. И Колька, добрая душа, решил мне его показать. В такой‑то дубак!

Я поежился — куртка у меня дохленькая — и следом за другом полез через сугробы к едва заметному просвету в кустах.

Оба на! Да ведь тут настоящий остров! Окруженный глубоким рвом, поросший здоровенными деревьями, он показался мне мрачным и заброшенным. Наверное, из‑за того, что мост, переброшенный через ров, представлял собой две обледенелые металлические балки, сиротливо чернеющие на фоне белого льда под ними. Когда‑то сверху был настил. Широкий, метра три, а в длину — все двадцать.

— Ты что, — свирепо прошептал я, — хочешь туда перейти? По этим ниточкам?

Я не преувеличивал. Балки были шириной в ладонь или чуть больше, скользкие даже на вид. До поверхности льда от них — метра два.

Колька прищурился.

— Что, страшно? — Вот зараза, издевается!

— Если один из нас гробанется, думаешь, второй дотащит его?

— Ладно тебе, — примирительно прошипел он, — неужто не интересно? Если хочешь, можешь рассматривать это как Малое Посвящение.

Тоже мне, сэмпай! Хотя праздновать труса и упираться — западло. Я кивнул.

— Хорошо. Показывай пример, Сусанин.

Он фыркнул и ступил на балку. Я молча смотрел, как он медленно идет, раскинув руки в стороны. Бесенок внутри так и подзуживал меня громко заорать, чтобы Колька испугался и… Нет. Я сдержался. Еще действительно навернется вниз головой…

Он благополучно пересек ров и махнул мне с той стороны: иди, мол.

Это оказалось не так трудно, как я думал. Главное — расслабиться и смотреть только на балку перед собой. Осторожно переступая, дышать, смотреть и идти. На стройке я бегал в валенках по краю стены на уровне девятого этажа. Но там с одной стороны все же было не так высоко, как с другой. Да и стена — в два с половиной кирпича — всяко пошире этой балки…

Добрался благополучно. Колька хлопнул меня по плечу и снова прижал палец к губам. Понял, понял. Молчу как рыба об лед. Ну, и где Дух?

Остров был почти идеально круглый, в поперечнике — метров сто. Деревья росли только по краям, а в центре зияла здоровенная плешь, покрытая снегом Девственно ровным, даже птичьих следов не видно, не говоря уж о человеческих. Мы нарушили эту девственность, обойдя плешь по кругу. Тишина. Даже ветер стих. Я вопросительно посмотрел на Кольку. Он с сомнением обозревал середину поляны, будто опасался, что оттуда что‑нибудь выпрыгнет. Я дернул его за рукав. Он аж подпрыгнул и зло покосился на меня. Какого черта?! Потом, решившись, уверенно зашагал к центру. Слишком уверенно. Я поплелся за ним, думая, что мы зря сюда приперлись. Ничего здесь нет. Остров как остров, и зря Колян так себя накручивает. А вот если мы тут проваландаемся до темноты, то переход через мост резко осложнится. Солнце ведь почти село уже.



Дошли, остановились. Колька застыл столбом, медленно поворачиваясь по часовой стрелке. Я начал злиться всерьез. Какого пня он из себя изображает? Бесенок победил. Придвинувшись ближе, я наклонился к плечу Коляныча, набрал побольше морозного воздуха в легкие и заорал:

— Бу‑уШ

Реакция оказалась парадоксальной. Колька одним прыжком преодолел метра три, приземлился на корточки и обернулся лицом ко мне. Я собирался было заржать, когда увидел его лицо. Маску. Совершенно спокойную, ничего не выражающую личину. От этого меня пробрал такой ужас, что я едва не заорал снова. А Колька, уже не обращая на меня внимания, бросился прочь, к мосту. Остолбенев, я смотрел, как он несется, разбрасывая фонтаны снега, как будто за ним гонится тигр. Открыл рот, чтобы позвать его… И услышал позади себя громкий треск.

Мелькнула мысль, что все‑таки меня разыгрывают. Колян договорился с парнями, они спрятались здесь и пугают. Треск раздался снова, гораздо ближе. Состроив небрежно удивленную мину, я обернулся. Но где же… И увидел.

Вмятину в снегу. Как будто на наст положили здоровенный шар диаметром в метр. Положили и убрали. Или… шар невидимый. Я еще смотрел на эту яму — она была метрах в пяти от меня, — когда раздался новый треск, и слева, уже в двух метрах, сама собой образовалась еще одна…

Нельзя сказать, что я испугался. Испуг — это нечто вполне объяснимое и в общем нормальное… То, что охватило меня, было первобытным, животным ужасом, содравшим с меня все человеческое. Установки, тренинги, контроль исчезли, будто сорванные ураганом. Осталась большая, неуклюжая обезьяна, потерявшая всякую способность соображать.

Я заорал. Я завизжал и завыл. Но все это я делал уже на бегу. Глубокий снег совершенно не оказывал сопротивления. Казалось, будто я лечу над поверхностью. Скорость превзошла всякое воображение. Мелькнули деревья, под странным углом зрения пронесся и исчез ров с замерзшей водой. Треск преследовал меня по пятам. Я почти ничего не слышал и, кажется, временно потерял способность видеть. Но потом сквозь гул крови в висках и настигающий треск я все же услышал:

— …ядь! Беги сюда! Твою мать! Сюда, придурок!!!

В себя пришел уже на мосту. Большую часть пролетев с разбегу, я застрял на последних метрах. Ни назад, ни вперед. Будто что‑то схватило меня за шиворот и держит. Колька стоял у самого края балки и, судя по раскрытому рту, что‑то орал. А лед под мостом вдруг затрещал и стал проседать. Сквозь разломы проступила черная, жуткая вода… Потом меня рвануло со страшной силой, и я оказался на берегу…

Мы валялись в снегу метрах в трехстах от кустов, через которые пробирались до этого к острову. Меня трясло. Зубы стучали. Колька (я вспомнил — это он выдернул меня с моста!) изысканно матерился, превзойдя даже боцмана, с которым мне довелось служить в свое время. А тот был великий матерщинник…

Через некоторое время Коляныч все же иссяк и принялся смеяться. Я, к своему удивлению, присоединился к нему. Истерика, вот что это такое! Я думал об этом и заходился в хохоте. Мы валялись в сугробе, смеясь и кашляя, а потом Колька кое‑как поднялся на ноги и, продолжая похохатывать, произнес:

— Ну… Ну и… Ну ты… Игореха и кретин! Я… предупреждал! Надо молча… Но как ты бежал! По кругу… По кр… кругу! А орал! А на дерево!

— Как — на дерево? — Я даже смеяться перестал.

— Да просто! Бежал, бежал по земле, забежал на дерево, спрыгнул и дальше…

— Врешь!

— Да нет! Завтра днем, если хочешь, следы посмотрим. Там дерево чуть под наклоном растет…

— Ну его, знаешь ли, — сказал я. — Ты мне хоть денег плати, а туда я больше не пойду.

Странно работают у человека мозги. На самом‑то деле мы не верим во всякую такую мистику, даже если не отметаем ее существование с порога. Слушая байки на потусторонние темы, мы все относимся к ним по‑разному: отрицаем напрочь, злимся, насмехаемся, переводим все в шутку, а ежели имеется хоть капелька романтики в крови — верим. Но верим не до конца. Просто нам хочется немножко таинственности, сказки и волшебства. Часто в ответ на очередную быличку мы выдумываем свою. В конце концов у каждого человека в жизни случалось необъяснимое происшествие. Другое дело, что почти каждый умеет это необъяснимое объяснить чем‑то банальным. Ум защищается. Нормальный предохранитель. Механизм, следящий за тем, чтобы система не пошла вразнос…

Другое дело, когда мы сталкиваемся с ЭТИМ в реальности. Вот тут мы начинаем верить. Иногда — до поноса. И удивляемся: как же это другие ничего такого не видят? Это же есть!

Вот и я, оказывается, не верил. Хотел верить, — да! Но на самом деле… Даже когда Учитель показывал всякие фокусы, я убеждал себя, что это вроде гипноза. Гипноз ведь наукой обоснован? Признан? Работает? Значит, это он и есть. Ну, плюс еще мастерство, конечно…

Теперь же я ехал домой, глядя вокруг широко раскрытыми глазами. Нет, я не видел больше никаких духов и чертей. Я и того‑то не видел. Зато ощущал! Всем своим существом. И это ощущение мне здорово не понравилось.

Глядя на окружающих меня, деловито снующих людей, я поражался их закрытости, закупоренности и замкнутости. Как будто они сами посадили себя в прочные непрозрачные банки с прорезями. И через эти прорези видят только то, что им кажется понятным и относительно безопасным. Хотелось заорать: “Люди, очнитесь! Это же есть! Оно среди нас!” Но я не орал, конечно. Скворцова‑Степанова как раз на Удельной. Закроют…

Вполне возможно, я действительно сумасшедший. (Защитные механизмы работают и у меня.) Все привиделось. Ничего не было. Колька меня разыграл.

Придя домой, рухнул в постель и долго лежал, с натугой ворочая в голове ставшую уже классической цитату: “Я сошла с ума! Какая досада!” Первая Встреча с Силой… О том, что это была именно она, — я узнал позже, прочитав несколько томов Кастанеды. А пока я валялся, кутаясь в одеяло, и пытался убедить себя, что ничего не случилось.

Потом уснул. И увидел сон. Удивительно приятный, спокойный. Один из тех — про мир под зеленым небом, — что снится мне уже давно, но в разных вариантах. На этот раз во сне был рассвет, горы, непривычного вида крепость и человек на смотровой площадке самой высокой башни. Меч в его руках сиял, будто сделанный из горного хрусталя…


9838508288799268.html
9838530449949496.html
    PR.RU™